Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— Как же ты, душечка, попадешь в Турцию? — спросила Настя, хотя и веровавшая всегда в Лару, что та даром слов не говорит, но тут и она не знала, что думать. Турция далеко…
— Меня повезут туда! — спокойно отвечала Лариса.
— Кто же, милая, повезет-то? Твой папаша?
— Нет, вот что, Настя… При армии за больными и ранеными ходят иногда монахини и другие женщины… Я сделаюсь сиделкой… Я уж об этом думала… Туда принимают только тех, которые уж сиживали в гошпиталях… Я поступлю здесь в главную сухопутную гошпиталь, где Саня учится, и там научусь ходить за больными. Теперь же у нас нужны сиделки: вон что начинается в Москве! Меня примут. А там я попрошусь в армию. А тут я теперь не жилица на белом свете!
Последние слова были сказаны с горечью и силой. Настя сидела не шевелясь, вся пунцовая, она тоже забирала себе что-то в голову…
— Так и я с тобой, Ларочка, пойду, — сказала она нерешительно. — Возьмешь меня?
Лариса молча и серьезно посмотрела на нее.
— Ты не шутишь? Обдумала?
— Не шучу… Я… — Она еще больше покраснела.
— Подумай… Это не шутка…
— Я… я не могу жить без него, — сказала она порывисто, и светлые глаза ее потемнели. — А там, в Турции, с тобой, я найду его,4 может быть, раненым…
В соседней комнате послышались шаги. «Маменька идет», шепнула Настя, бледнея. Девушки прекратили разговор. Да оно и кстати: на улице пьяные голоса отхватывали:
Песни… рыданья… смех… слезы… похоронный перезвон…
Полоса-ль моя, полосынька,
Полоса-ль моя не паханая… —
сенцы… могила… мор, все это разом валится из мешка жизни… только расхлебывай!
IX. СКАЗАНИЕ О «ПИФИКЕ». ВСТРЕЧА
На другой день утром, сойдя с своего мезонинчика вниз, к чаю, Лариса застала там веселого доктора. Крестьян Крестьяныч разговаривал о чем-то с отцом и братом. При входе Ларисы они, видимо, замяли разговор и переглянулись. Девушка со всеми поздоровалась. Она сметрела как будто бодрее, спокойнее.
— Ну, Ларивон Ларивоныч, напой-ка нас чаем, да хорошенько, — сказал отец, ласково целуя ее в голову.
— Да саечку свеженькую, милая хозяюшка, нельзя ли? — прибавил веселый доктор, потирая пухлые свои ручки.
— А какую, Крестьян Крестьяныч? — спросила девушка. — Заварную или с изюмом?
— Заварную… заварную-с… А можно и с изюмом эдак, не претит и это.
У дверей стояла краснощекая девочка и во весь рот улыбалась, глядя на веселого доктора.
— Что, Клюковка, тебя еще воробьи не склевали? — обратился к ней веселый доктор.
Девочка прыснула со смеху.
Брат Ларисы, Саня, юный лекарский школьник, заметил: — Вашим больным, Крестьян Крестьяныч, должно быть всегда очень весело.
— Очень… очень! Так всегда и заливаются со смеху; а теперь и удержу им нет.
Лариса командировала Клюкву за сайками и села разливать чай.
— А как «беляночка» поживает, хозяюшка? Не замужем еще? — спросил доктор.
— Нет, — тихо сказала Лариса, не глядя на доктора.
— Ну, ничего, подождет…
— Не до женитьбы теперь, — заметил отец Ларисы.
— Отчего ж, коллега? Самое как есть время… Вы про болезнь-то эту? Э! Пустое! Она веселья боится, такая погань, я вам доложу… А знаете что, коллегушка? — спросил веселый доктор серьезно. — Раскусили вы эту шельму, а?
— Какую, язву, что ли?
— Ее, каналью… Ведь она у нас доморощенная: ну, вот точь-в-точь как всегда на Москве были сайки, да грушевый квас, да царь-пушка, так всегда была у нас и чума…
— Вы шутите, товарищ?
— Нет, порази меня царь-пушка, коли я шучу… Мы ее как сайку делаем… Я докладывал об этом и своему генералу.
— Еропкину?
— Еропкину, и он согласился со мной… Мало того: его превосходительство изволил заметить, что почти то же говорит и преосвященный Амвросий, только языком ветхозаветным, а я говорю языком этой шельмы медицины… Пест и с у нас, батенька, на Москве растет целыми бахчами, как дыня в Астрахани. Я вчера и его превосходительство Петра Дмитрича возил на наши чумные баштаны, так диву дался: дыньки-то уже зреют, батенька… Генерал так и об полы: «И как-де только мы и живы поднесь!»
Атюшевы, отец и сын и Лариса, с удивлением и улыбкою смотрели на веселого доктора.
— Вас, товарищ, никогда не разберешь, шутите вы или материю говорите, — улыбаясь, заметил Атюшев-отец.
— Я, батенька, всегда материю говорю, всурьез, — отвечал веселый доктор и при этом сделал такое лицо, что молодой Атюшев невольно рассмеялся, а Клюква, воротившаяся с сайками, прыснула со смеху и уронила корзинку на пол.
— Ну, так где ж это вы изволили видеть у нас чумную бахчу, товарищ? — спросил Атюшев-отец, принимая из рук дочери чашку чаю. Ах ты, мой Ларивонович! — ласково улыбался он дочери.
Веселый доктор сделал серьезное лицо и, держа ломоть сайки перед молодым Атюшевым, сказал:
— Ну, младой эскулап, позвольте вас маленько пощупать, проэкзаменовать-с эдак малость, ась?
— Извольте, Крестьян Крестьянин, я повинуюсь вам, — отвечал с улыбкой молодой Атюшев.
Веселый доктор скорчил мину экзаменатора.
— Что есть, государь мой, моровая язва?
— Моровая язва — пестис, есть особого рода болезнь, всех других опаснее, сильно прилипчивая контагиоза, и производя наружные знаки на теле, как-то: бубоны, карбункулы, а пераксес — и малые черные пятна, петехии, — скоро и по большей части предает смерти, — отвечал молодой Атюшев по заученному.
— Изрядно, государь мой… Определите источник болезни.
— Источник сея болезни, по примечанию разных писателей, находится в самых жарких местах, в Индии, в Африке, а особенно в Египте. Яд моровой язвы не только прилипает к телам человеческим, но и ко всяким вещам. Сия прилипчивость причиною, что моровая язва в отдаленнейшие и холоднейшие страны переходит и, рассевая чрез прикосновение ядовитое семя, бедственные производит действия.
— А мы откуда сию болезнь получаем?
— Из Царьграда: Царьград и прочие в турецких областях торговые места, по превратному у турков правилу, по которому они все приписывают правлению слепого рока, почти всякий год претерпевают от язвы немалый в людях урон!
— Изрядно, изрядно… Итак, мы и существо сея шельмы, и источник знаем… А где сея шельма пестис зарождается и отчего? Кто ее сеет? Кто пахарь? А плесните мне, барышня, еще (это уж к Ларисе)… Ну-с, где оная рождается?
— Доселе известны были медицине три главных гнездилища сей язвы и по оным гнездилищам оная и именуется пестис индика имеет своим гнездилищем Индию, пестис левентана имеет гнездилшце в Малой Азии и Леванте, и пестис египта — в Египте, в Каире. Там она и вырастает.
